
Юноша тоже не мог не засмеяться…
– Рассказ невинный. Но не для слуха европейцев!
– Вот какой тон был заведен! И поэтому стоило в разговоре с двенадцатилетним школьником сказать: «Его превосходительство Н.», как оказывалось, что мальчик относится к нему с любовью, как к родному дяде. Нет, его превосходительство вовсе не был просто солдат, как вы это думаете.
Окончив приятный разговор, генерал-майор опять взглянул на Рембрандта над камином.
– Это тоже замечательный человек?
– Да, великий художник.
– А его превосходительство Н.?
Лицо юноши выразило замешательство.
– Мне трудно выразить… Этот человек мне ближе по духу, чем генерал Н.
– А его превосходительство для вас далек?
– Как бы это сказать? Например, такая вещь. Вот Каваи, в память которого было сегодняшнее собрание. Он тоже покончил с собой. Но перед самоубийством… – юноша серьезно посмотрел на отца, – ему было не до того, чтобы сниматься.
На этот раз замешательство мелькнуло в добродушных глазах генерал-майора.
– А не лучше ли было бы сняться? На память о себе?
– На память кому?
– Не кому-нибудь, а… Да разве хотя бы нам н-е хочется иметь возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты?
– Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я, кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся – этого я не понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали витрины…
